МАГИЯ И ПРОПАГАНДА

Художники Алексей Беляев-Гинтовт и Андрей Молодкин определяют область своих творений как "послезавтра". Они изобретают художественные техники, граничащие с магией, и воплощают в них идеологии, граничащие с пропагандой. Проект "Новоновосибирск", который, после выставок в Большом Манеже, Мраморном зале Русского музея и в парижской церкви Сальпетриер, покажут в Государственной думе, - серия гигантских полотен, на которых шариковой ручкой изображены неоклассические скульптуры для новой столицы Евразии. Над совместным проектом художники работают в Париже, где у Молодкина мастерская. Когда каждый из них сам по себе, Беляев-Гинтовт рисует картины отпечатками ладоней, а Молодкин создает ювелирные объекты на криминальную тему - например, золотые браслеты в виде наручников.
После серии работ, сделанных вместе с фотографом Глебом Косоруковым, они создали втроем объединение "Фронт Спокойного Благоденствия" ("ФСБ"). Встретившись в Москве, Андрей и Алексей рассказали Ольге Кузнецовой о своих проектах, стратегиях и амбициях.


- Чем вы занимались до того, как встретились?

Молодкин: Экспериментировали. Например, я делал плачуще картины: рисуешь краской, добавляешь туда соль, и когда появляется влажность, картина намокает. Такая техника на грани магии. Пусть Алексей расскажет романтическую историю о том, как он обгорел, и после этого стал рисовать руками.

Беляев-Гинтовт: Горел, облитый бензином, и после этого изменился рисунок линий на обеих ладонях. Это несложно отследить, ибо я начал писать типографской краской и ладонями немногим до того, и у меня сохранились прежние изображения. А после техника обрела новый смысл.

Молодкин: То есть это уже не просто ручная работа, а магическая практика.

Беляев-Гинтовт: Меня даже приглашали выступать вместе с Кашпировским...

- А как пришло в голову ладонями рисовать?

Беляев-Гинтовт: Когда-то, лет в 19, я поставил себе целью перерисовать Бердслея, и через два-три месяца мне это удалось. Достиг последней для себя объективной высоты - допрыгнул до потолка и заглянул выше. Рисуя тушью, я оставлял на полях отпечатки, которые меня в конце концов заинтересовали сами по себе. Так же примерно возникло рисование шариковыми ручками - техника, в которой мы делаем "Новоновосибирск". Перерисовав Бердслея, я стал пропускать через себя в течение месяца по очередному "изму": один месяц был посвящен кубизму, следующий экспрессионизму, пока я с помощью шариковой ручки не дошел до фотореализма.

Молодкин: Я много рисовал шариковыми ручками, служа в армии. Служил в отделе сопровождения воинских грузов, и нас отправляли на 24 часа в командировки, выдав синие шариковые ручки. Такой норматив был: тушенка, шариковые ручка, мыло, крупа. Ручек каждому выдавали по две, а я получал четыре, и можно было проводить долгие часы в поезде, рисуя.

- Почему гигантские полотна нужно рисовать шариковыми ручками?

Беляев-Гинтовт: На фоне большого количества художников, которые занимаются разложением, мы выбрали прямо противоположную стратегию - созидание. Главные признаки созидательного искусства - это неоклассические формы и кропотливая ручная работа. "Новоновосибирск" - генплан новой столицы Евразии, представляющий собой эскизы скульптур - Аполлона с ракетами в колчане, гигантского лебедя, колоса, - выполненные с помощью множества шариковых ручек. Таким образом, классические образы воплощены с помощью самой доступной из возможных техник рисунка.

- Как вы пришли к идее "созидательного искусства"?

Молодкин: Очень важно, что эксперименты, которые каждый из нас производил до встречи, были связаны с так называемой социальностью. Например, в армии я занимался реальной пропагандой: когда делаешь плакат, нужно точно знать, что сказать солдату, чтобы он не боялся умирать. Ленинскую комнату надо уметь сделать так, чтобы он в нее входил и проникался. Все это работа с идеологией. Тем же занимался и Алексей, придумывая проект "Платиновый век".

Беляев-Гинтовт: В отличие от большинства здешних авторов, которые тиражировали узнаваемые техники, у нас было желание высказывать то, что заботит. Каждый из нас совершенствовался в мастерстве, не думая о продажах, не сосредотачиваясь на так называемой художественной карьере, хотя успехи были, и немалые. И вышло, что два мастера сохранились для больших поступков.

- И какие были поступки?

Беляев-Гинтовт: В 1993 мы с Кириллом Преображенским построили посвящение Йозефу Бойсу - самолет в натуральную величину, полностью покрытый валенками. Успех был по тем временам колоссальный. Появилось чувство, что я ничем не хуже своих западных сверстников, хотя не получил и тысячной доли доступной им информации - что можно открывать универсальные социальные законы с помощью собственного мироощущения и предлагать эти открытия в виде пропаганды. Движение "Платиновый век" довольно быстро вошло в журналистские практики. Это была заявленная оппозиция понятию "золотая молодежь". "Платиновая молодежь" - это элита не в силу своего происхождения, не дети партийных чиновников, как правило, ничем не замечательные, но обладающие возможностями - а, условно говоря, безродные, но энергичные и талантливые люди.

- Как складывалась ваша выставочная практика на Западе?

Беляев-Гинтовт: Чем больше мы выставлялись на Западе, тем яснее была разница мироощущений россиян и так называемого цивилизованного мира. Мы сталкивались с базовым непониманием и даже раздражением по поводунашей деятельности. Фиксируя эту роковую разницу, мы открыли несколько существенных различий этих миров. Если в начале 90-х могло показаться, что вот сейчас Россия плавно вольется в мировой арт-процесс как равноправный партнер, то скоро выяснилось, что это не так, и чем дальше, тем отчетливее видно, что Запад есть Запад, а Восток есть Восток.

Молодкин: Мы долгое время пытались завязать диалог, но диалог им не нужен. Им нужны художники в России, которые были бы послушны Западу. Во Франции есть такой город Тулуз, где раз в году проходит фестиваль, и вот однажды этот фестиваль был посвящен истории России. Были все - Комар и Меламид, Кабаков и, как представители нового поколения, мы. Наш проект понравился, и они решили одну фигуру поставить у себя в городе. И вдруг мэр Тулуза невероятно напрягся. Фигура представляла собой ядерный люк, на котором стояла волчица - такая аллегория: голодная волчица и перевернутая чашка.

Беляев-Гинтовт: Athomic Orthodox называлась скульптура - "Ядерное православие".

Молодкин: Мэр напрягся, потому что это было нечто, что выходило за рамки их представления о России. Вся история искусств показывает, что у нас все ненавидят свою страну и ругают. Все художники нормальные, а молодое поколение ненормальное. В то время как американские художники стоят за Америку - и это в порядке вещей. В этой работе нет ни порнографии, ни наркотиков, ни разложения общества - а она воспринималась как провокация. "Как так: им же запрещено!" И они в конце концов отказались, мотивировав тем, что Россия сейчас ведет войну в Чечне, и это может быть понятно неправильно.

- Но при этом ты работаешь в Париже, и вы много выставляетесь на Западе...

Молодкин: Там огромное количество интернациональных художников и галерей, и ты ощущаешь конкуренцию. Здесь ситуация оторвана от общей площадки. Все-таки мы говорим на интернациональном языке, и нас признают. Другое дело - не хотят слышать.

Беляев-Гинтовт: Впервые мы с этим столкнулись, выставив в 1996 году, в рамках проекта "Платиновый век", копыта в церкви Сальпетриер - уже наблюдалась настороженность и тревога: ситуация выходит из-под контроля. Каждый раз их настораживает созидательный пафос. Напрашивается простой вывод: из России им хотелось бы видеть хаос, разрушение, распад. Неудивительно, что Кулик, Бренер и прочие получают западную поддержку и одобрение - таким образом транслируется общий настрой, нам дают понять, что нужно. Результатом будет действие, равное противодействию.

Молодкин: Ты можешь себе представить: когда художник говорит, что он хочет построить нечто, это пугает - а отрывание голов не пугает! Но реальный диалог как раз и получается, когда ты показываешь то, чего от тебя не ждут. Искусство рождается в процессе противодействия, и западная ситуация дает нам то, от чего можно отталкиваться. Мы нашли идеальную оппозицию и решили ее заточить. Можно сказать, что мы нашли главный образ - образ врага.

- А "союзников" вокруг нет?

Молодкин: На Западе - нет, разумеется. Здесь мы дружим со многими, нас поддерживает Саша Якут.

Беляев-Гинтовт: Мы как раз-таки невероятно воодушевлены свежестью течения. Кабаков говорил про "систему сит" на Западе, которая что-то пропускает или не пропускает, и в конце концов просеиваются только конформисты. Это похоже на советскую цензуру. Признанные мастера соцреализма в советское время - это то же самое, что признанные художники запада на сегодняшний день, заявляю совершенно ответственно, потому что немало сталкивался с КГБ: 4-5 наших первых выставок 85-86 годов были закрыты.

- Почему ваше новое объединение называется "ФСБ"?

Беляев-Гинтовт: Это рабочее название, недавно появилось и неизвестно, долго ли продержится. Но в нем заключена обращенность (посредством образа тайной службы, которая всегда находилась на стороне государства) к образу государства как такового. Могу сказать всерьез, что впервые за всю свою сознательную жизнь я почти во всем согласен с политикой, проводимой в моей стране, и у меня нет желания сопротивляться и держать фигу в кармане. Напротив, я готов прийти на помощь госструктурам.

Молодкин: Мы можем быть Министерством пропаганды. Беляев-Гинтовт: Это мечта. Как-то Лесин, выступая по "Свободе", говорил группе иностранных журналистов, что в Америке ежегодно 3 млрд. долларов отпускается на пропаганду, не считая прямых воздействий, которые оказывают Макдональдс и Голливуд на планетарное сознание, и что он не будет стесняться слова "пропаганда", а приложит усилие к тому, чтобы пропаганда российского образа жизни вошла в обиход.

- Ваши проекты, связанные с модой, - тоже пропаганда?

Беляев-Гинтовт: Мы никогда не занимались модой специально. Просто если посмотреть внимательно на картины известных мастеров, они явят нам идеальные образы модных картин. Там очень важно, кто во что одет. И в этом смысле, не заботясь о модности, мы оказались способными к созданию "модной фотографии". В фотопроектах, сделанных вместе с Глебом Косоруковым, мы тоже исходили из противостояния двух моделей мира - евразийской и американской. В них мода понимается противоположно. Азия - это царство дефицита, и никогда на людей Востока не хватит ни еды, ни одежды, ни социальных благ. Так что понятно ее тяготение к униформе. И мы создали образы униформы, набрав на блошином рынке ничем не примечательную серую мышиную форму. Решили использовать в съемке не огнестрельное оружие, как на американских плакатах, а холодное - мечи, метательные звезды, арбалеты. И вопреки американской традиции выносить на обложки и плакаты лица, лица закрыли.

- Как сложилось сотрудничество с Косоруковым?

Молодкин: Мы так или иначе работали со многими фотографами, но они не совпали по энергетике. А у полноценного проекта должны быть все средства выражения. Живопись и скульптуру представляем мы, музыку - Дмитрий Шостакович, фотографию - Глеб Косоруков.