АРКАДИЙ ИППОЛИТОВ: "ЭСТЕТИКА ЛЬДА"

С тех пор как северные варвары научились мечтать и чувствовать, одним из самых главных желаний в их жизни стало желание власти над прекрасным и недоступным южным миром, воплощающим в себе то, что им было чуждо с самого их рождения. Из темных и мрачных германских лесов, из необъятных заснеженных славянских равнин, от холодных скал норвежских фьордов, тевтонцы, русские и викинги рвались к сияющей синеве южного моря и южных небес, к свету, теплу, красоте и цивилизации. Первоначально это стремление было неосознанным, оно выражалось в жажде физического обладания и, подобно тому, как маленькие дети тянутся к понравившемуся предмету, северные варвары устремлялись на юг, в пределы Рима и Византии. Схватив эту хрупкую игрушку своими ручищами, добившись желанного обладания, они не знали, что дальше делать с этим чудным миром и в детской резвости крушили все вокруг. Поломанные лавры, загаженные склоны Парнаса и замутненный Геликон - вот результат первого столкновения младенческой северной удали с идеальным миром юга. Потом уже, наученные опытом, варвары вздыхали и рыдали над красотой величественных развалин, над поверженными телами мраморных богов и над обесчещенными храмами.

Физическое обладание, приводившее к разрушению, не удовлетворяло жажду северных народов. Чем теснее соприкасалась варварская душа с красотой юга, тем более истончались желания, тем более требовательной и взыскующей она становилась. Просто схватить, смять и скомкать лавры и мраморы оказалось недостаточным. В северном сердце рождалась любовь к чуждому миру, выражавшаяся уже не в примитивном желании захвата, а в стремлении понять чуждую жизнь, сравняться с нею и разделить ее. Из этого стремления выросла эстетика классицизма, обозначившая поиск новой, преимущественно северной, Европы, ушедшего в прошлое золотого века, каким стала представляться ей погибшая античность. Любовь к прошлому, к руинам и умершим богам, по определению горестна, как рыдания на кладбище, и классицизм всегда носит на себе печать печали и тоски, и воспринимается как болезненная ностальгия по земле, которая, может быть, никогда и не существовала в действительности.Этот, второй этап взаимоотношений севера и юга, когда варварское сознание оказывается уже достаточно развитым, чтобы быть способным осознать превосходство средиземноморской идеальности над собственным несовершенством, отмечен страшной закомплексованностью восхищенных северян. Поняв и впитав красоту юга, варвары перестают быть варварами, и собственное естество, собственная природа кажется им столь антиэстетичной, столь неряшливой и тяжеловесной, что лучшие их представители провозглашают, что подлинная жизнь вообще возможна лишь там, где «лавр цветет, и апельсины зреют» и гетевское «Dahin, Dahin» воспринимается как заклятье, ибо только в бегстве на юг возможно обретение человечности. Здесь же, на Севере, вечный мрак, льды и бесплодные скалы, чахлость или грубость в телах, мыслях и поступках. В общем, «в сыртах не встретишь Геликона, на льдинах лавр не расцветет, у чукчей нет Анакреона, к зырянам Тютчев не придет». Они сделали героическую попытку |увидеть свой собственный мир через призму классики и попытались здесь и сейчас реализовать свою мечту Это печальное утверждение, что никогда лавру на льдинах не зацвести, воспринималось как проклятье. Само собою, что это не улучшало самочувствия и самоощущения северян, обреченных с рождения на несовершенство, принужденных это несовершенство влачить всю жизнь и лишь в тоскливых фантазиях освобождать свое сознание от бесконечных комплексов перед миром классики. Ни к чему хорошему это не приводило, и, в конце концов, надоело и самим северянам.

Среди северных снегов возникают колоннады, на мрачных утесах воздвигаются храмы, в сугробах стоят обнаженные Венеры и Аполлоны, и Север предпринимает героическое усилие сравняться с боготворимым им Югом. В дерзновенной смелости он бросает вызов классическому миру и в своих собственных богах видит равных олимпийцам. Более того, разглядев силу и красоту Тора и Фрейи, именно их наследников, златовласых и широкоплечих викингов. Север теперь считает единственно достойными внимания, провозглашая нордические народы наследниками Аполлона и Афродиты, в отличие от выродившихся южан, утерявших какую-либо связь со своим великим прошлым.

Да, конечно, подобные заклятья, вяло читаемые в пьесах Ибсена, затем окрепли в ницшеанской эстетике, и впрямую вели к играм в Мюнхене и к фашистской эстетике. Новые боги, эти гибриды языческого севера и языческого юга, оказались безжалостными и кровожадными. В Отличие от своих предшественников, рожденных в тоске и печали по утерянному Элизиуму, этот новый классицизм утверждал свое право на создание идеального мира и требовал для этого человечиских жертвоприношений.

Новый классицизм утверждал себя огнем и мечом, через разрушительную силу огня, через плавку и ковку неся миру новую силу и волю. В пожарище сталелитейных заводов были отлиты формы чудовищной классики двадцатого века. Выраженные в фантастических колоссах Арно Бреккера и Веры Мухиной, они должны были быть воздвигнуты на месте обреченного на уничтожение в пламени старого мира и стали воплощенным кошмаром человечества. В сущности, эта грандиозная попытка северного самоутверждения не удалась. Она снова вернула варваров к их изначальному варварству, так как они стали опять утверждать себя с помощью грубого насилия, убийства и разрушения. Растопить лед для того, чтобы вырастить лавры, оказалось невозможным.

Лед всегда производил впечатление отпугивающее и безнадежное. Лед, мрак, страх, ночь — это зимнее царство, удел, Север, воспринимающийся как нечто оппозиционное человеку и человечеству. В сказке Андерсена, созданной на излете второго периода любви северян к Югу, царство Снежной королевы предстает как оледенелый храм холодный отвлеченности. В нем царят безжалостная гармония высшей алгебры и нарциссизм абстрактного рационализма. Похищенные юноши в бескрайних белоснежных покоях заняты решением сложнейших геометрических головоломок. Они освещены синим светом северного сияния, бесконечно отражаемого зеркалами отполированных льдин. Холод, разреженный воздух, необозримый простор, замораживающая резкость очертаний, синеватая белизна геометричного пространства — вот мир нового идеального классицизма,перенесенный из старой и ветхой Европы в царство вечной мерзлоты.

Раньше любая страна блаженства — утопия, город солнца — помещалась в южных пределах, где тепло, где зелень, где ласковое море и где жизнь. Там родились боги, и там зародилась человеческая цивилизация. Однако в той же греческой мифологии чертоги богов были воздвигнуты на заснеженных высях Олимпа. Олимпийцы пировали в разреженном воздухе вечного холода, там звучал их смех, и они, обнаженные и прекрасные, на фоне блестящих льдов и снегов, предавались вечному счастью бессмертного блаженства, так как именно холод делает тела и души нетленными. Новая мечта и новая утопия — это не тепло Средиземноморья, а божественный холод Сибири.

Впрочем европейский идеализм издавна чувствовал притягательное обаяние холода. Мастера нидерландского маньеризма конца XVI века, ощущавшие в своих душах неизбывную тоску по классическому миру, изобрели новую технику, явившуюся гибридом графики и живописи. Пером по загрунтованному холсту они создавали целые композиции, чем-то похожие на огромные резцовые гравюры. Подобные произведения требовали невероятной терпеливости и трудолюбия, чем-то схожего с усердием Кая, составляющего из геометрических льдин головокружительную головоломку. Одной из тем этих совершенных и холодных композиций стала замерзающая Венера — довольно редкий сюжет, до странности часто повторенный Гендриком Голциуосом, одним из наиболее виртуозных мастеров в этой технике. Замерзающая Венера Голциуоса сделала первый шаг на север по направлению к идеальному Новоновосибирску XXI века. Через пятьсот лет античные боги переместились в сибирские просторы. А почему бы и нет, ведь именно там они найдут подлинно олимпийский климат.

Аркадий Ипполитов,
заведующий отделом новейших течений Государственного Русского Музея